Неточные совпадения
Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце. «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж — он мыслит — в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист…
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных
слов,
Но шепот, хохотня глупцов…»
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!
А теперь народ, по
словам Сергей Иванычей, отрекался от этого, купленного такой дорогой
ценой, права.
— Ой, простите, глупо я пошутил, уподобив вас гривеннику! Вы, Клим Иваныч, поверьте
слову: я
цену вам как раз весьма чувствую! Душевнейше рад встретить в лице вашем не пустозвона и празднослова, не злыдня, подобного, скажем, зятьку моему, а человека сосредоточенного ума, философически обдумывающего видимое и творимое. Эдакие люди — редки, как, примерно… двуглавые рыбы, каких и вовсе нет. Мне знакомство с вами — удача, праздник…
Из коего дела видно: означенный генерал-аншеф Троекуров прошлого 18… года июня 9 дня взошел в сей суд с прошением в том, что покойный его отец, коллежский асессор и кавалер Петр Ефимов сын Троекуров в 17… году августа 14 дня, служивший в то время в ** наместническом правлении провинциальным секретарем, купил из дворян у канцеляриста Фадея Егорова сына Спицына имение, состоящее ** округи в помянутом сельце Кистеневке (которое селение тогда по ** ревизии называлось Кистеневскими выселками), всего значащихся по 4-й ревизии мужеска пола ** душ со всем их крестьянским имуществом, усадьбою, с пашенною и непашенною землею, лесами, сенными покосы, рыбными ловли по речке, называемой Кистеневке, и со всеми принадлежащими к оному имению угодьями и господским деревянным домом, и
словом все без остатка, что ему после отца его, из дворян урядника Егора Терентьева сына Спицына по наследству досталось и во владении его было, не оставляя из людей ни единыя души, а из земли ни единого четверика,
ценою за 2500 р., на что и купчая в тот же день в ** палате суда и расправы совершена, и отец его тогда же августа в 26-й день ** земским судом введен был во владение и учинен за него отказ.
В общественной жизни все ведь — в силе, в энергии духа, в характере людей и обществ, в их воле, в их творческой мысли, а не в отвлеченных принципах, формулах и
словах, которым грош
цена.
Нехлюдов продолжал говорить о том, как доход земли должен быть распределен между всеми, и потому он предлагает им взять землю и платить зa нее
цену, какую они назначат, в общественный капитал, которым они же будут пользоваться. Продолжали слышаться
слова одобрения и согласия, но серьезные лица крестьян становились всё серьезнее и серьезнее, и глаза, смотревшие прежде на барина, опускались вниз, как бы не желая стыдить его в том, что хитрость его понята всеми, и он никого не обманет.
И то и дело получают они телеграммы своих агентов из портовых городов о
ценах на хлеб. Иной поморщится, прочитав телеграмму, — убыток. Но
слово всегда было верно, назад не попятится. Хоть разорится, а
слово сдержит…
Взговорит ли Вольга таковы
слова:
«У тебя ли, мужик, лошадь добрая —
Кабы лошадь твоя да коньком была, —
За лошадку
цена бы пятьсот рублей».
Во-первых, Привалов — миллионер (Верочка была очень практическая особа и хорошо знала
цену этому магическому
слову); во-вторых, о нем столько говорили, и вдруг он является из скрывавшей его неизвестности…
В мельничном флигельке скоро собрались все, то есть Нагибин, Телкин, поп Савел и Ипат, который теперь жил в деревне, так как в городе ему решительно нечего было делать. Впрочем, верный слуга Привалова не особенно горевал о таком перемещении: барин своей женитьбой потерял в его глазах всякую
цену. «Одним
словом, как есть пропащий человек!»
Но не прошло двух недель, как
цена сразу поднялась на два рубля с мешка, — другими
словами, подожди он две недели, и это дало бы шестьдесят тысяч чистого барыша.
— Да купите книжки-то, Марко Данилыч, — удержал его Чубалов. — Поверьте
слову, хорошие книжки. С охотника, ежели б подвернулся, — втрое бы, вчетверо взял… Вы посмотрите: «Угроз Световостоков» — будь эти книжки вполне, да за них мало бы двадцати рублей взять, потому книги редкостные, да вот беда, что пять книжек в недостаче… Оттого и
цена им теперь другая.
— Вот письмо, извольте прочесть, — сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел, как прочел
слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что
цена еще понизится, то ничего больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
Разгорелись глаза у Марка Данилыча. То на Орошина взглянет, то других обведет вызывающим взглядом. Не может понять, что бы значили
слова Орошина. И Седов, и Сусалин хоть сами тюленем не занимались, а
цены ему знали. И они с удивленьем посматривали на расходившегося Орошина и то же, что Марко Данилыч, думали: «Либо спятил, либо в головушке хмель зашумел».
— Давал я ему по рублю двадцати; отписал он про то Меркулову да с моих же
слов известил его, что выше той
цены нечего ждать.
— Да кого я спрашивал? Сусалина спрашивал, Седова, еще кой-кого… Все в одно
слово: никаких, говорят, в нонешнюю ярманку
цен не будет.
Толкнулся на тот, на другой караван, везде в одно
слово: третьего дня началась продажа тюленя́; прежде
цен вовсе не было, а теперь поднялись до двух рублей шесть гривен.
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к
слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него
цены узнать.
За две редких иконы, десятка за полтора редких книг и рукописей Чубалов просил
цену умеренную — полторы тысячи, но Марко Данилыч только засмеялся на то и вымолвил решительное свое
слово, что больше семисот пятидесяти целковых он ему не даст.
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. — сказал Марко Данилыч, вспоминая
слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную
цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
— Что ты, Махметушка? В уме ли, почтенный? — вскликнул Марко Данилыч. Хоть и думал он, что бай заломит непомерную
цену, но никак не ожидал такого запроса. — Эк, какое
слово ты сказал, Махмет Бактемирыч!.. Ведь этот кул и смолоду-то ста рублей не стоил, а ты вдруг его, старого старика, ни на какую работу негодного, в шесть тысяч целковых ценишь!.. Ай-ай, нехорошо, Махметушка, ай-ай, больно стыдно!..
— Не отрекусь от
слова, по уговору отдам, по той
цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу. Там узнаем настоящую
цену, там, пожалуй, и условие напишем.
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не хочет. Ловкая старица. Много такого знает, чего никто не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает строенья. А покупатели есть, выгодные
цены дают, а она и слышать не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего
слова не скажет. Хитрая!
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про
цены на тюлений жир и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и какие обидные
слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте и только кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то на сестру.
Но вот окидывает он глазами — сидят все люди почтенные, ведут речи степенные, гнилого
слова не сходит с их языка: о торговых делах говорят, о
ценах на перевозку кладей, о волжских мелях и перекатах.
Словом, труппа сделала для меня все, что только было в ее средствах. Но постановка, то есть все, зависевшее от начальства, от конторы, — было настолько скудно (особенно на теперешний аршин), что, например, актеру Рассказову для полной офицерской формы с каской, темляком и эполетами выдали из конторы одиннадцать рублей. Самарин ездил к своему приятелю, хозяину магазина офицерских вещей Живаго, просил его сделать скидку побольше с
цены каски; мундира нового не дали, а приказано было перешить из старого.
В известные дни можно было всегда достать билеты даже и у барышников не за разбойнические
цены.
Словом, тогда"улица", толпа так не царила: все держалось в известных пределах, да и требования были иные.
Когда кончилась болезнь матушки, наши вечерние свидания и длинные разговоры прекратились; нам удавалось иногда меняться
словами, часто пустыми и малозначащими, но мне любо было давать всему свое значение, свою
цену особую, подразумеваемую. Жизнь моя была полна, я была счастлива, покойно, тихо счастлива. Так прошло несколько недель…
— Упрекаю себя тоже в одном смешном обстоятельстве, — продолжал Версилов, не торопясь и по-прежнему растягивая
слова, — кажется, я, по скверному моему обычаю, позволил себе тогда с нею некоторого рода веселость, легкомысленный смешок этот — одним
словом, был недостаточно резок, сух и мрачен, три качества, которые, кажется, также в чрезвычайной
цене у современного молодого поколения… Одним
словом, дал ей повод принять меня за странствующего селадона.
Несмотря на ужасные петербургские
цены, я определил раз навсегда, что более пятнадцати копеек на еду не истрачу, и знал, что
слово сдержу.
Конечно, в манерах наших женщин (не всех, однако ж; даже и в этом смысле есть замечательные исключения) нельзя искать той женственной прелести, се fini, ce vaporeux, [той утонченности, той воздушности (франц.)] которые так поразительно действуют в женщинах высшего общества (tu en sais quelque chose, pauvre petite mere, toi, qui, a trente six ans, as failli tourner la tete au philosophe de Chizzlhurst [ты, в тридцать шесть лет чуть не вскружившая голову чизльгёрстскому философу, ты в этом знаешь толк, милая мамочка (франц.)]), но зато у них есть непринужденность жеста и очень большая свобода
слова, что, согласись, имеет тоже очень большую
цену.
— Помилуйте, ваше благородие! позвольте вам доложить! Лес, одно
слово, это такое дело: возьмем теперича одну десятину — ей одна
цена; возьмем другую десятину — ей другая
цена! Стало быть, коли-ежели я или, к примеру, другой покупщик…
— Христос с тобой! куда ж они от нас уйдут! Ведь это не то что от прихоти: земля, дескать, хороша! а от нужды от кровной: и нехороша земля, да надо ее взять! Верное это
слово я тебе говорю: по четыре на круг дадут. И
цена не то чтобы с прижимкой, а самая настоящая, христианская…
Работящие девки, худого
слова не окажешь, а всё девки — такая им и
цена.
Почему бы он пропал от Липутина, я не знал, да и
цены не придавал
слову; я всё приписывал нервам. Но все-таки испуг его был необычайный, и я решился пристально наблюдать.
Словом сказать, в обществе соотечественника всякое ощущение приобретает двойную и тройную
цену, всякое удовольствие возвышается до степени наслаждения.
Прежде всего они удостоверились, что у нас нет ни чумы, ни иных телесных озлоблений (за это удостоверение нас заставляют уплачивать в петербургском германском консульстве по 75 копеек с паспорта, чем крайне оскорбляются выезжающие из России иностранцы, а нам оскорбляться не предоставлено), а потом сказали милостивое
слово: der Kurs 213 пф., то есть русский рубль с лишком на марку стоит дешевле против нормальной
цены.
Словом сказать, совершенно доволен, что его со всех сторон обступили мелочи, — ни дыхнуть, ни подумать ни о чем не дают.
Ценою этого он сыт и здоров, — а больше ему ничего и не требуется.
Со всех сторон раздававшиеся
слова: «Рубль, рубль, рубль» — не давали времени аукционисту повторять надбавляемую
цену, которая уже возросла вчетверо больше объявленной.
Надеждам и обещаниям Прейна Раиса Павловна давно знала настоящую
цену и поэтому не обратила на его последние
слова никакого внимания. Она была уверена, что если слетит с своего места по милости Тетюева, то и тогда Прейн только умоет руки во всей этой истории.
Но я плохо преуспевал в заманивании покупателей и в торговле; эти угрюмые мужики, скупые на
слова, старухи, похожие на крыс, всегда чем-то испуганные, поникшие, вызывали у меня жалость к ним, хотелось сказать тихонько покупателю настоящую
цену иконы, не запрашивая лишнего двугривенного.
Вот как только кельнер уберет со стола, вы нам все расскажете, Дмитрий Павлович, о своем имении — как, что, за какую
цену продаете, сколько хотите задатку вперед, —
словом, все!
За поцелуй поешь ты песни? Разве
Так дорог он? При встрече, при прощанье
Целуюсь я со всяким, — поцелуи
Такие же
слова: «прощай и здравствуй»!
Для девушки споешь ты песню, платит
Она тебе лишь поцелуем; как же
Не стыдно ей так дешево платить,
Обманывать пригоженького Леля!
Не пой для них, для девушек, не знают
Цены твоим веселым песням. Я
Считаю их дороже поцелуев
И целовать тебя не стану, Лель.
— Ну, пожалуйста, не надо этого делать, — взмолился Берко, к имени которого теперь все приходилось прибавлять
слово «мистер». — Мы уже скоро дойдем, уже совсем близко. А это они потому, что… как бы вам сказать… Им неприятно видеть таких очень лохматых, таких шорстких, таких небритых людей, как ваши милости. У меня есть тут поблизости цирюльник… Ну, он вас приведет в порядок за самую дешевую
цену. Самый дешевый цирюльник в Нью-Йорке.
Да, это был он, то есть избавитель, то есть «подходящий человек», по поводу которого возможен был только один вопрос: сойдутся ли в
цене? То есть, говоря другими
словами, это был адвокат Балалайкин.
— Желаете продать? Сухобаев, преемник Кожемякина, — желаете? Цена-с? В два
слова!
Да и самое
слово в наше время потеряло всякую
цену, мы не верим
словам, потому что берем их напрокат.
«Три с полтиной! — думал он. — Разумеется, не серебряная. С первого
слова и такая
цена!..»
— Тебя-то? Бочка меду да ложка дегтю — вот как я тебя понимаю. Кабы не твое лакомство,
цены бы тебе не было… Всякая повадка в тебе настоящая, и в
слове тверд даже на редкость.